Марк Алданов (урождённый Марк Александрович Ландау; Алданов — анаграмма, ставшая затем из псевдонима настоящей фамилией; 26 октября (7 ноября) 1886, Киев — 25 февраля 1957, Ницца) — русский прозаик, публицист, автор очерков на исторические темы, философ и химик. Родился в интеллигентной и состоятельной еврейской семье Александра (Израиля) Марковича Ландау и Софьи (Шифры) Ивановны Зайцевой ( дочь известного киевского сахарозаводчика Ионы -Мордко Зайцева ).Окончил университет в Киеве (два факультета — физико-математический и юридический), затем много учился и работал в Западной Европе; увлёкся европейской историей, познакомился с некоторыми свидетелями эпохи (в частности, императрицей Евгенией) и политиками. Посетил также Северную Африку и Ближний Восток. Начало Первой мировой войны встретил в Париже, затем вернулся в Россию. В России работал в основном по специальности химика, автор многих публикаций в области химии. В 1915 году издан первый том критико-литературного сочинения «Толстой и Роллан». По замыслу автора, работа должна была быть посвящена сопоставлению двух писателей, но в первом томе речь шла в основном о Толстом, а рукопись второго, посвящённого Роллану, во время революции и гражданской войны пропала; поэтому Алданов впоследствии переработал в эмиграции первый том и переиздал его под названием «Загадка Толстого». Начало деятельности с работы о Льве Толстом не случайно — несмотря на существенные философские разногласия, Алданов на всю жизнь остался поклонником творчества и личности Толстого, под влиянием которого во многом создавались его исторические романы. Российское издание осталось мало замеченным критиками. В 1917 и 1918 Алданов выпустил «Армагеддон» — две книги диалогов между «Химиком» и «Писателем» на общественно-политические и философские темы. Здесь уже вполне обозначились основные черты его творчества: основанная на огромном историческом опыте скептическая ирония по отношению к государственной деятельности, войнам, нравственному прогрессу человечества, признание огромной значимости роли простого случая в истории; вместе с тем вера в высшие ценности — «Красоту-добро». А.А.Павловский "Об Алданове" Алданов Марк (настоящее имя Марк Александрович Ландау) [26.10(7.11).1886, Киев — 25.2.1957, Ницца] — прозаик. Родился в богатой интеллигентной семье сахаропромышленника А.М.Ландау, получил блестящее образование, закончив классическую гимназию и 2 факультета (правовой и физико-математический) Киевского университета, продолжил образование в Париже, занимаясь химией. Увлечение химией пройдет через всю его жизнь: от публикации в 1910 статьи «Законы распределения вещества между двумя растворителями» до монографии «Актинохимия» (1937) и работы 1951 «К возможности новых концепций в химии». Вообще, аналитическое начало в творчестве Алданова, художника и мыслителя, психолога и исследователя, всегда оставалось сильным, недаром уже как итог в самом конце жизни появится книга философских диалогов «Ульманская ночь» (1953). Революцию Алданов не принял; издал в 1918 сразу же изъятое как крамольное историко-публицистическое эссе «Армагеддон», затем быстро эмигрировал, в отличие от большинства других не строя никаких иллюзий о возвращении. Литературная судьба Алданов полностью связана с эмиграцией (с марта 1919), книги его вернулись в Россию лишь в конце 1980-х. Однако Россия всегда была главной темой его творчества, ее истории посвящены серии романов, охватывающих двухвековой период. Путь Алданов эмигранта не был оригинальным: через Стамбул — в Париж, затем, в 1922-24,— «русский Берлин», возвращение во Францию, которую покинет в годы фашистского нашествия, переселившись в США, и вновь вернется сюда в 1947. Был женат на своей двоюродной сестре Татьяне Марковне Зайцевой (скончалась в Париже в 1968). Судьба Алданов сложилась так, что он стал современником и очевидцем великих и трагических исторических событий, его обращение к историческому жанру было предопределено, и все же дебют, весьма успешный, оказался неожиданным. Парижские «Современные записки» опубликовали повесть «Святая Елена, маленький остров» в 1921, в год 100-летия смерти Наполеона. С этого произведения начинается в творчестве Алданов исследование проблемы неизбежности революций, закономерностей исторического процесса, соотношения в истории воли и случая, относительности прогресса и вечности добра. Первая повесть естественно вошла позже в тетралогию «Мыслитель» («Святая Елена, маленький остров», «Девятое Термидора», 1923; «Чертов мост», 1925; «Заговор», 1927), где Алданов, обращаясь к историческим событиям рубежа XVIII—XIX вв. во Франции и России, как бы намечает пути к познанию революционных событий XX в. Уже с 1923 Алданов работает над романом «Ключ» (1929) о событиях 1916-17, составившим трилогию вместе с романами «Бегство» (1932) и «Пещера» (1т. - 1934, II т.- 1936). Всего в эту серию вошло 16 книг — от восшествия на престол Екатерины Великой до смерти Сталина. Чувствуя и постоянно подчеркивая свою зависимость от опыта Л.Толстого (сознательно исключив из своей исторической панорамы войну с Наполеоном!), Алданов строит свою философскую систему истории, отрицающую фатализм и какую-либо предопределенность в ее развитии. Широкомасштабные романы Алданов фокусируют внимание на судьбах очень разных людей: Робеспьера и Нельсона, императора Павла и провокатора Азефа, Суворова и Сперанского, Гитлера и Ганди,— но в любом случае история беспощадно и своевольно расставляет и меняет местами фигуры на игровом поле. Правила этой игры не известны участникам, и чем менее проявлена их воля, тем объективнее взаимоотношения личности с историей. Потому так важны во всех романах Алданов герои вымышленные, как правило, центральные, связывающие повествование; это личности обыденные, даже заурядные, предпочитающие роль наблюдателей, свидетелей, но не активных участников событий. Романы «Ключ», «Бегство», «Пещера», к примеру, повествуют исключительно о судьбах людей рядовых; этим объясняется, видимо, и необходимость создания острой интриги, детективных сюжетных ходов. Первый роман трилогии служит своеобразным «ключом» не только автору, пытающемуся разобраться в российских перипетиях начала столетия, но и читателю к романам Алданов, их внутренним взаимосвязям и скрытым пружинам. Философские диалоги героев Брауна и Федосьева открывают нам ход размышлений автора о победительной силе зла, об угрозе любой революционной идеи, неизбежно связанной с насилием. Становится ясна и система доказательств — исторических иллюстраций: во всех своих произведениях Алданов обращается к эпохам насилия, слома, но не созидания; ни одна война, ни одна революция не принесла умиротворения. И всегда, как бы далеко в прошлое ни заглядывал Алданов, мысль его о современности. «Я выбрал мрачный сюжет,— пишет он в предисловии к роману "Ключ",— право каждого писателя, для нас теперь — особенно естественное: очень трудно требовать большой жизнерадостности от людей, испытавших и видевших то, что испытали и видели мы» (Ключ. С. 15). Накануне Второй мировой войны Алданов пишет свой самый «современный» роман — «Начало конца» (1938), где исследуется духовное состояние русского общества между двумя мировыми войнами: от надежд к их краху, от возрождения к упадку. И вновь встает вопрос об истоках совр. трагедии. В годы войны, в Соединенных Штатах, Алданов пишет свой самый большой исторический роман, который, при всей скромности самооценок, считал едва ли не лучшим,— «Истоки» (издан в 1950). Научная скрупулезность историка, взвешенность и отстраненность философа сочетаются здесь с публицистическим пафосом современника, мастерством художника, ловко строящим острый и занимательный, авантюрный по существу сюжет. С точки зрения Алданов, именно 1870-е стали главной вехой на пути к октябрьской катастрофе, именно тогда была сделана главная ставка — ставка на насилие, причем как с одной стороны, так и с другой. Можно было бы сказать о беспристрастности писателя, если бы не прорывающаяся, не дающая скрыть себя горькая боль за погибающую Россию. В годы войны Алданов все чаще обращается к современности. Появляется целый ряд рассказов (новый для Алданова-романиста жанр), которые он прямо называет политическими: «Автор не чувствовал себя способным писать теперь на темы, не имеющие отношения к происходящим в мире событиям» (Соч. Кн.3. С.62). Это рассказы «Фельдмаршал», «Грета и Танк», «Микрофон» и др. В рассказах и очерках той поры перед нами предстает целая галерея исторических лиц, при всем различии с одной в общем-то судьбой — судьбой жертвы тщеславия. Убеждение в бесплодности исторических уроков раскрывается Алдановым в рассказе «Астролог» (1947) и романе «Освобождение» (1948), которые посвящены итогам Второй мировой войны. Алданов почти не писал статей о литературе, не пытался выводить и формулировать художественные законы: творчество, как и история, как и сама жизнь, законам не подчиняется. Но этот кажущийся и обидный пробел компенсируется последним изданным при жизни романом с характерным названием — «Живи как хочешь». Книга о жизни русских эмигрантов, герой которой, писатель Виктор Яценко, мучается теми же вопросами, что и автор; книга о настоящем и будущем искусства, об ответственности слова художника — слова правды. Правда — единственный закон и жизни, и творчества, который признавал Алданов, правда русской истории с помощью писателя спустя десятилетия возвращается и к российскому читателю. Максим Соколов "Творческий реакционер" Опубликовано: Коммерсантъ-Daily No 20 27.2.97 Сорок лет назад умер Марк Алданов. Его историко-философская проза была одним из самых действенных подступов к мировоззренческому преодолению российской катастрофы 1917 года. Сегодня, когда общение с бывшими соотечественниками сделалось невозбранным и оттого по преимуществу сильно разочаровывающим, мужественная эмигрантская фраза "Мы не в изгнании, мы в послании" звучит нестерпимо ходульно. Но три четверти века назад, при зарождении Русского Зарубежья, смысл фразы был совершенно иным. Она не формулировала те претензии на учительство, которыми преизбыточествует жизнь теперешней эмиграции, но говорила всего лишь о долге, который возложен на чудом уцелевших изгнанников и который, кроме них, больше некому исполнить. Долг заключался в том, чтобы преодолеть революцию. Когда речь идет о катастрофе геологического масштаба, которой была русская смута XX века, катастрофе, единым махом снесшей с России европейский слой культуры и обратившей ее сперва в Дикое поле, а затем в свирепую азиатскую деспотию, бессмысленно было мечтать о преодолении такого катаклизма посредством игрушечных заговоров, интервенционистских проектов - всего этого усиленного подражания ничего не забывшим и ничему не научившимся Бурбонам. Над земным оружием большевики смеялись, как они посмеялись над Савинковым и Шульгиным, устроив им руками ГПУ спектакли с конспиративными поездками в Россию на встречу с мощными повстанческими организациями. Духовная по преимуществу катастрофа могла быть избыта лишь духовным же усилием побежденных. А значит - покаянной работой русской мысли, ибо никто, как она, не потрудилась ради исполнения полуторавековой мечты русского общества - ради падения "чудовищного царизма". Мечта стала явью - "и вот российская корона в февральскую катится грязь", затем во осуществление мечты еще пять лет неслыханного озверения, братоубийства и разрухи. История сшутила над русским обществом столь мрачную шутку не в последнюю очередь еще и потому, что историческая и тем более историософская направленность мысли не слишком-то одухотворяла русскую культуру. Простой пример: после Пушкина высокая русская проза попросту потеряла интерес к истории - Загоскин, Лажечников и Г. Данилевский как-то не в счет. Напряженное биение художественной мысли было само по себе, ход истории как вечной тяжбы добра и зла - сам по себе. После 1917 года нужда в исторической прозе не могла не возникнуть уже просто потому, что так пренебрегаемая прежде история сделалась главнейшим персонажем жизненной драмы свидетелей общеевропейской катастрофы. С таким приглашением в русскую литературу явился ученый-химик Марк Ландау, ставший писателем Алдановым. Казалось бы, коль скоро интерес к истории так властно заявил о себе, а российская история последних десятилетий, так страшно закончившись, представляла собой неисчерпаемый сюжет для беллетриста, естественно было ожидать, что писатель изберет своим предметом как раз эти испепеляющие годы. Случилось иначе. Предфевральские месяцы и гражданская война действительно были описаны в трилогии "Ключ" - "Бегство" - "Пещера", революционные 70-е годы и убийство Александра II - в романе "Истоки", пятнадцатилетняя панорама русской жизни, начиная с 1905 года, - в романе "Самоубийство", но все эти книги пришли позднее. По горячим следам российской катастрофы было написано нечто совершенно другое - тетралогия "Мыслитель" ("9 термидора", "Чертов мост", "Заговор", "Святая Елена, маленький остров"), касающаяся событий 1793-1821 гг. Вроде бы настолько далеко, что уже и не про нас. Между тем в интеллектуально-философском плане тетралогия оказалась самым злободневным творением Алданова, повествующим о революции как таковой - и о ее преодолении. Преодолении не в действии, но в мысли, в беспрестанных философских диалогах, которые ведет с героями таинственный гражданин с говорящей фамилией Ламор. Гражданин Ламор, хотя и изображен совершенным жидомасоном, в главной и любимой своей мысли чрезвычайно близок к иезуиту Жозефу де Местру - фигуре едва ли не культовой для русской эмигрантской мысли 20-х годов, ибо изгнанный французской революцией и долгое время проживавший в России де Местр первый с максимальной прямотой и отчетливостью сформулировал взгляд на революцию как ужасную и в то же время заслуженную кару за грехи ancien regime - взгляд, более чем актуальный и для русских изгнанников. По де Местру, столь страшные катаклизмы призваны служить двояким уроком. Правителям - в том, что злоупотребления порождают революцию. Подданным - в том, что революция хуже всяких злоупотреблений. Русская интеллигенция - вслед за просвещенным французским обществом XVIII века - обязана была признать, что, поставленная самим ходом вещей в качестве средостения между правителями и народом, она не делала ничего или почти ничего, чтобы напоминать и тем, и другим об этой мрачной мудрости, но все или почти все, чтобы злоупотребления не только в потенции, но и в реальности породили революцию. Де Местр сумел обратить яд в противоядие: весь скепсис и весь блеск галльского ума, столь живо использованный просветительской мыслью для разрушения королевской тирании, он обратил на устои этой самой мысли. Алданов сродным образом явился искони любимой в России критически мыслящей личностью, чья критика, однако, была направлена не на традиционный объект приложения, т. е. закоренелое зло самовластья, но на прекраснодушных общественных деятелей, это самовластье свергающих, и на недальновидных правителей, не имеющих ни воли, ни способностей его охранять. И художественная, и философская находка очень важная: эффективный расчет с безумием дореволюционной русской мысли мог быть осуществлен лишь на ее же языке, в ее же приемах - в противном случае он вовсе не был бы услышан. Из среды кающихся прогрессистов в половине двадцатых годов явились два реакционера: Бердяев и Алданов. Бердяев в книге "Философия неравенства. Письма недругам по социальной философии", кипя и задыхаясь, ниспровергал святыни оптимистического прогрессизма и говорил о необходимости подлинной, т. е. творческой, сумевшей отрефлексировать пережитую трагедию реакции, ибо только она способна преодолеть революцию. Таким творческим реакционером в области belles-lettres и явился Алданов. Лишенный бердяевской порывистости - при чтении его книг на ум скорее приходит пушкинский "старик, шутивший отменно тонко и умно, что ныне несколько смешно", он не менее захватывал ума и души мудрым покаянным скепсисом, вселяя в них иной, печальный и свободный взгляд на историю. В Россию все, к сожалению, приходит не совсем вовремя. Алданов вернулся на родину в угаре перестройки, когда прежде запретные книги валились на читателя до кучи - да при этом русский читатель еще и по необходимости ежедневно посещал сей мир в его минуты роковые. Между тем книги, написанные так отменно тонко и умно, стоит читать в более располагающей к медленным раздумиям обстановке, например сегодня, когда прогрессивная общественность так нуждается в протрезвляющем алдановском сарказме. Пресса бьется в конвульсиях, обличая стагнирующий режим, а на ум приходит реплика из романа "Бегство", где в январе 1918 года бывший начальник охранки напоминает бывшему богатейшему капиталисту об уже почти сказочном 1916 годе: "Вы тогда много говорили об отсутствии гарантий и стеснении инициативы. Вероятно, теперь вы в полной мере наслаждаетесь и гарантиями, и свободой инициативы?" страничка на википедии